04.08.2022

Улица Богословская

Богословская (ныне Советская) принадлежит к числу улиц, появившихся в начале XIX века, когда губернская Вятка уверенно шагнула за естественные границы, очерченные Засорным и Раздерихинским оврагами. Начавшись у реки Вятки, она пересекает город в западном направлении и приводит к бывшему Богословскому кладбищу, по имени которого получила своё название.

Расположенная вдали от центра улица так и не смогла привлечь к себе внимание городских властей и состоятельных вятчан. Поэтому вы не встретите здесь старинных особняков, прославленных именами купцов, писателей и художников. Обычная, ничем не примечательная улица, если измерять её ценность количеством мемориальных табличек на фасадах домов. Однако при таком подходе даже у самых знатных улиц Вятки нет шанса устоять перед какой-нибудь заурядной улицей Москвы или Санкт-Петербурга, на которой жили, служили, ходили, обедали и дышали герои и лауреаты общенационального масштаба.

К тому же мы будем не правы, утверждая, что Богословская вовсе не имела своих героев, причём не меньше, чем даже центральные улицы Вятки. Только об этом мало кто знает, поскольку загадка этой улицы открывается лишь тем, кто способен прорваться за границы обычного, земного мышления, боящегося смерти и потому избегающего всего, что о ней напоминает, в том числе старинных кладбищ, которых в нашем городе, что называется, днём с огнём не сыщешь. Как будто для того чтобы умереть, жители Хлынова, а затем Вятки переезжали в другой город, уходили в поле или лес.

Куда же подевались кладбища? Все они были застроены или закатаны в асфальт, как это произошло и с Богословским кладбищем. Так что современным жителям и водителям невдомёк, что они живут и ездят по бывшему погосту, в котором упокоилось такое множество горожан, что при желании табличками в их память можно было бы облицевать фасады домов Октябрьского проспекта, который на участке от «танка» до мясокомбината прошёл прямо сквозь Богословское кладбище.

Своим возникновением оно обязано императрице Екатерине II и Правительствующему Сенату, который указом от 31 декабря 1771 года запретил впредь погребать усопших на кладбищах при храмах, расположенных в городах и сёлах, поскольку к тому времени они были уже переполнены захоронениями, что способствовало антисанитарии и распространению инфекционных заболеваний. Исключение было сделано только для духовенства и благотворителей, сделавших крупные пожертвования на нужды прихода.

Это распоряжение вышло в те дни, когда в Москве не на жизнь, а на смерть шла борьба с эпидемией чумы. В последние дни лета 1771 года в столице ежедневно заболевало и умирало до 500 человек. Поскольку для перевозки больных и мёртвых полицейских сил не хватало, в эту работу включились городские извозчики, что ещё больше способствовало распространению эпидемии. Извозчиков пришлось отстранить, а также принять другие меры, которые могли бы предотвратить массовые скопления людей. В частности, московский архиепископ Амвросий (Зертис-Каменский) распорядился запретить массовые молебны перед Боголюбской иконой Божией Матери, за что 16 сентября у стен Донского монастыря был растерзан разбушевавшейся толпой.

Три дня Москва была во власти чумного бунта, который с трудом удалось подавить. Однако то здесь, то там мародёры врывались в дома горожан, даже разрывали могилы умерших, похороненных во дворах и на пустырях. Положить конец беззакониям удалось только после того, как 12 октября был издан указ «Об учинении смертной казни тем, кои дерзнут входить в вымершие дворы и грабить там оставшиеся пожитки». Однако, пожалуй, наибольший эффект дало то, что сегодня мы назвали бы «мерами социальной поддержки населения»: власти стали выплачивать каждому выздоровевшему семейному человеку десять рублей, холостому — пять, благодаря чему больные перестали скрывать недуг и начали обращаться к врачам. В итоге, если в октябре в столице заболело и умерло семнадцать с половиной тысяч человек, то в ноябре — немногим более пяти тысяч, а в декабре — 805. Наконец, в ноябре 1772 года Москву объявили «благополучной», и в течение трёх следующих лет новых случаев заражения в столице не было. Чума отступила, а изданные во время эпидемии указы остались, новые кладбища — тоже.

Справедливости ради следует заметить, что эта попытка вынести захоронения из церковной ограды была не первой. Десятью годами раньше, в 1762 году, Екатерина II уже издавала подобный указ, однако выполнять его на местах не спешили. Горожане категорически не желали обретать покой вне церковной ограды, в неосвящённой земле, где прежде хоронили только неотпетых грешников. К тому же, если человека погребли при храме, родным удобнее было творить его поминовение, ведь всё рядом: и церковь, и погост, и родительские могилы. Однако теперь Москва, едва не обезлюдевшая при моровой язве, взялась за прежнее начинание с удвоенной силой, сопротивляться чему провинция не могла.

Так в 1772 году в Хлынове возникли новые кладбища — Богословское и Ахтырское, земли под которые были выделены за границами города. Для первого — в северо-западном конце, на Филейской дороге, где в наши дни находится Областной дворец народного творчества. Для второго — в юго-западном конце, за верховьями Засорного оврага при выезде на Казанскую дорогу, где ныне расположена Областная клиническая больница. Но как убедить горожан ложиться на веки вечные в землю вне ограды любимого храма? Понимая, что одного указа для этого недостаточно, епископ Варфоломей (Любарский) повелел клирикам вверенной ему Вятской епархии показать в этом начинании добрый пример и, когда придёт час, самим упокоиться на новых кладбищах.

Под Богословское были отведены земли бывшего Богословского монастыря, около которого на Филейской дороге горожане встречали чудотворный образ святителя Николая и паломников, возвращавшихся с Великой реки. Эта обитель была создана в 1723 году по указу епископа Алексия (Титова) и долгое время оставалась загородной и небольшой в отличие от Успенского Трифонова монастыря, который к тому времени разросся и оказался в городской черте со всеми её плюсами и минусами. Возможно, именно поэтому вятские архиереи с особой любовью относились к тихой Богословской обители, где ничто не могло помешать их уединению и молитве.

Большое внимание монастырю уделял епископ Лаврентий (Горка), возглавлявший Вятскую епархию с 1733 по 1737 год. При нём в монастыре имелись две деревянные церкви, братские кельи и другие постройки. В 1740 году по благословению епископа Вениамина (Сахновского) началось строительство каменного Иоанно-Богословского храма. Однако, когда кирпич и все необходимые материалы были заготовлены, работы пришлось отложить на неопределённый срок. Причиной тому послужил перевод епископа Вениамина на Воронежскую кафедру, а главным образом — большое строительство в монастыре преподобного Трифона, где были возведены новый братский корпус и северо-западная башня, а затем началось сооружение каменной ограды, растянувшееся на многие годы. Лишь после этого дело дошло до Богословской обители.

Но тут грянула новая напасть. В 1764 году императрица Екатерина II начала реформу церковного управления, в результате которой треть русских монастырей были упразднены. Закрыли и Богословскую обитель. Монастырская церковь стала приходской. Иноков и послушников перевели в Слободскую Богоявленскую обитель. Имущество и книги отвезли в Тобольск, где распределили по тюменским храмам.

Всё это время каменная церковь стояла недостроенной, пока в 1774 году неутомимая императрица не потребовала от своих подданных упокоиться за пределами родных приходов. Тогда территория бывшего Богословского монастыря была очищена от ветхих строений и обращена в городское кладбище, а церковь из приходской «повёрстана» в кладбищенскую. Однако прошло ещё два десятка лет, прежде чем попечением купца Стефана Яковлевича Машковцева к 1794 году храм был окончательно достроен и освящён: главный тёплый придел — в честь архидиакона Стефана, небесного покровителя С.Я. Машковцева, а холодный придел — в честь апостола и евангелиста Иоанна Богослова.

Своего штата Иоанно-Богословская церковь долгое время не имела и поэтому в течение XIX века не раз меняла «прописку», будучи «прикомандированной» к другим городским храмам: Всехсвятскому, Знаменскому, Предтеченскому и Воскресенскому. Только в 1901 году при ней была открыта штатная вакансия священника. Но даже такая многострадальная и скромная судьба не спасла этот небольшой кладбищенский храм. В 1936 году Иоанно-Богословская церковь была закрыта. Вскоре после этого её разрушили, а кладбище ликвидировали. Всё что от него осталось — одинокая могила большевика Горбачёва во дворе школы № 48. Остальные сотни захоронений были стёрты с лица земли. По рассказам очевидцев, при прокладке в 1950-х годах Октябрьского проспекта, задевшего территорию кладбища, кости и черепа находили так часто, что даже дети перестали их пугаться.

К сожалению, всегда найдутся люди, готовые выполнить любой безумный приказ без угрызения совести и размышлений, которые они считают лишними. К счастью, есть и те, кто, если и не могут что-то спасти, по крайней мере стремятся сохранить память об утраченном. Хотя уже давно нет Богословского кладбища, но мы можем мысленно пройтись по нему, вчитаться в слова, которые когда-то были высечены на могильных плитах в память об усопших, в назидание потомкам. Прочтём хотя бы вот это:

Машковцев Гавриил (1778–1819).

О, вы, которые в молитвах и слезах

Теснились вкруг моей страдальческой постели,

Которые меня в борьбе с недугом зрели,

Супруга, мать, на мой покойный прах

Придите усмирить разлуку утешеньем.

В сем гробе житие, мой спящий взор закрыт,

Мой лик не омрачён ни скорбью, ни мученьем,

И жизни тяжкий крест меня не бременит.

Спокойтесь, зря мою последнюю обитель.

Да мой достигнет к вам из гроба тихий глас.

Да будет он моим любезным утешеньем.

Открыто мне теперь всё тайное для вас.

Стремитесь мне вослед с сердечным упованьем,

Хранимы Промысла невидимой рукой.

Он с жизнью нас мирит бессмертья воздаяньем.

За гробом, милые, вы свидитесь со мной.

Могли ли эти люди представить, что их город через столетие будет захвачен теми, кто взорвёт Иоанно-Богословскую церковь, сравняет с землёй могилы, выбросит на свалку надгробные памятники, а затем на этом святом месте и вовсе запоют и запляшут, успокаивая себя тем, что «моя хата с краю, ничего не знаю». Только ведь однажды придёт и наш час…

Протоиерей Александр Балыбердин
По материалам газеты «Вятский епархиальный вестник»

Фото

Возврат к списку