Молчание начсандива

Предлагаем вниманию читателей главу из документальной книги Олега Четверикова «Лиха беда начало. Очерки истории 311-й стрелковой дивизии», вышедшей в 2019 году, об испытаниях первого года Великой Отечественной войны, выпавших на долю жителей Кировской области, мобилизованных на защиту Ленинграда в составе 311-й стрелковой дивизии.

…Из багровых огней Чудова 240-й медсанбат угодил в воды осеннего паводка. Трое суток хлестал дождь, наполняя ручьи и реки, пробираясь липкими щупальцами за шиворот и голенища сапог. Все медицинские палатки сгорели в лесу под Чудовом, и разыгравшаяся стихия застала медсанбатовцев врасплох. Вода просачивалась в еловые шалаши и водительские кабины. Только один санитар Миша Галкин, стуча зубами от холода, согревался шуткой: «Огонь — прошли, воду — минуем, впереди — медные трубы!» Глядя на посиневшие губы фельдшериц и медсестёр, комбат Гусев без приказа сверху на свой страх и риск подал команду грузиться в машины. С трудом добрались до Волховстроя, где стояли армейские тылы. Заняли школу с пустующими классами, просушили одежду и на короткое время вернулись к мирной жизни и безмятежному сну.

Медные трубы, о которых вещал Миша Галкин, грянули с прибытием в Волховстрой начальника медицинской службы Ивана Ефимовича Ерофеева. Не отвечая на приветствия подчинённых, он обошёл комнаты, занятые медсанбатом, и безмолвно удалился на улицу. «Товарищ военврач 2-го ранга приказывает вам вернуться обратно в дивизию!» — озвучил приказ его ординарец. Медсанбатовцы погрузились в машины и поехали обратно. Начсандив продолжал играть в молчанку, даже если к нему обращались с вопросом. Общение протекало через его ординарца: Иван Ефимович писал в блокнотик, а ординарец зачитывал его указания. И вскоре медсанбатовцы поняли, что для молчания начсандива имеются более серьёзные причины, чем «праведный гнев» начальства.

Военная судьба врача Ерофеева началась в первую германскую. Отметину от немецкой пули Иван Ефимович носил ещё с тех пор. Молодой крестьянский парень, с лёгким ранением он попал в лазарет и скоро оказался в команде выздоравливающих. Полковой врач осмотрел его багровый рубец и скомандовал: «Ерофеев, на вынос раненых — марш!» Когда он вышел на поле, то первое, что увидел, была человеческая нога, нелепая в своём ужасе, словно бежавшая в атаку отдельно от тела. Вокруг, как снопы пшеницы, валялись раненые вперемежку с трупами. Всю ночь Ерофеев трудился на выноске раненых, а назавтра всё повторилось заново. Людей косило, как во время великой чумы, опустошившей пол-Европы. Остаток войны с германцами Ерофеев дослуживал санитаром при лазарете.

Война закончилась неожиданно, словно противники взяли паузу и пошли домой пообедать. «Нет, брат, так не воюют!» — решил Ерофеев, считая, что немцы не сегодня-завтра возьмутся за оружие. Уставшие солдаты разъехались по домам, а Ерофеев вступил в Красную армию и выучился на военного фельдшера. Позднее он окончил лучшую в стране военно-медицинскую академию в Ленинграде, а Гитлер на дрожжах нацизма поднялся до фюрера. Предвоенное десятилетие Иван Ефимович провёл в военных лагерях и на врачебных курсах, а лучшие офицеры немецкого кайзера Вильгельма были произведены в фельдмаршалы Третьего рейха. Не до конца потушенный пожар войны тлел в глубине большой политики.

Близость войны приучила Ерофеева к постоянной внутренней готовности. Однажды в Челябинске, где он служил военным врачом, произошёл такой случай. Командный состав собрался с жёнами на вечеринку. Накрыли стол, завели патефон, парами танцевали под музыку. Жена командира дивизии Корнилова-Другова была обворожительно красивой дамой. Один из сослуживцев стал проявлять к ней слишком нежные чувства, и командир дивизии призвал его к порядку. Под действием винных паров закипели страсти. Оружие у всех было при себе. Неудачливый ухажёр выхватил пистолет и ранил командира дивизии. В воздухе запахло трибуналом, а времена для кадровых военных были весьма непростые.

Надо сказать, что Ерофеев не пил ни капли спиртного. Довелось ему на Румынском фронте вином умываться и виноградом питаться, отчего возникло стойкое отвращение к выпивке. И в тот злополучный вечер в Челябинске Иван Ефимович был абсолютно трезв. Жгутами из полотенец он быстро остановил кровотечение. Благодаря искусным рукам Ерофеева всё было шито-крыто. Недопитой водкой уничтожили следы крови на обстановке. За порог вечеринки не вынесли ни слова. Это спасло от печальной участи многих однополчан, включая и самого Корнилова-Другова, который тайком ходил на лечение к Ерофееву, а затем уехал в Москву на повышение.

Да, многое знал Иван Ефимович, но всегда благоразумно молчал, и молчание стало его натурой. До войны его дважды исключали из партии, лишая политического доверия, и оба раза восстанавливали обратно. Но Ерофеев по-прежнему молчал и делал своё дело. В Свердловске он выстроил здание для школы санинструкторов, и оно, как на грех, приглянулось командованию военного округа. Санинструкторов быстренько перебросили в Киров. Иван Ефимович отправился в Вятский край и построил там новый корпус для курсантов своей школы. Все горькие пилюли судьбы он глотал с невозмутимым спокойствием, ибо главным часом своей биографии считал продолжение войны с немцами. И когда по радио объявили о нападении Германии, Ерофеев сразу подал рапорт о переводе в действующую армию и получил назначение в 311-ю стрелковую дивизию, которая формировалась в Кирове.

С прибытием на фронт он обратил внимание, что тяжелораненых в результате массового применения мин стало намного больше, чем в первую германскую. Едва коснувшись земли или дерева, мины с треском рвались, нашпиговывая человеческую плоть металлической крошкой. Осколки сносили всё подряд, от носа до пятки. И задачей начсандива было обеспечение квалифицированной медпомощью в первые 5–6 часов после ранения. Жизнь раненых зависела только от быстроты эвакуации. Ерофеев тренировал санитаров-носильщиков и выбирал кратчайшие пути эвакуации, прекрасно зная ленинградские болота, богатые пернатой дичью, где он частенько охотился во время учёбы в военно-медицинской академии. Начсандив создавал санитарный резерв из красноармейцев, чтобы ранение никого не застигло врасплох. «Вы что это, товарищ военврач, всех докторами хотите сделать?» — удивлялись строевые командиры.

С утра до вечера он колесил по передовой, и однажды его накрыло немецким снарядом в каком-то хлипком блиндаже. К месту взрыва сбежались солдаты. Они быстро взялись за лопаты и вытащили на свет полуживого Ивана Ефимовича. Выжить-то он выжил, но временно лишился бесценного дара речи. Ему требовалась госпитализация, а лечь на койку дивизионный врач не мог при всём желании. Он продолжать курсировать по дивизии и руководить медицинской службой, озвучивая приказы устами своего ординарца. Вот почему молчал начсандив при встрече со своим медсанбатом.

Война швыряла людей, как веют зерно лопатой. Когда медики стояли под Киришами, самотёком пришла в медсанбат Антонида Малиновская, маленькая хохотушка с ямочками на щеках, похожая личиком на румяный колобок. Стала проситься в медицину. Был у неё непризывной возраст, и старшина грубо от неё отмахнулся: «Куда ты лезешь, девка? Надорвёшься у нас!» Но подкатился румяный колобок к начсандиву Ерофееву. Тот взял её девичьи руки и, разглядев мозолистые ладони, повёл её в сортировочный взвод к Анне Михайловне Ярцевой.

Военврач 3-го ранга Ярцева сортировала раненых на пороге медсанбата и определяла, кому и сколько осталось жить. Если она прикалывала бойцу красную карточку, значит, ляжет на операционный стол, а затем отправится в тыловой госпиталь. Если цепляла розовую, значит, повезло солдату, всё лечение обойдётся перевязкой. Если вешала на грудь синий шестигранник — дело плохо: человек мог умереть в ближайшие полчаса. Раненые в голову или позвоночник здесь не задерживались, их сразу отправляли в профильные тыловые госпиталя.

Посиневшие бойцы с ледяными конечностями поступали в шоковую палатку Анны Косáр. Она обкладывала холодеющие тела медицинскими грелками, вливала в сомкнутые уста горячий чай, вино или водку. Принесут ей омертвелого красноармейца с белыми губами и покрытого холодным липким потом. И только после литра или двух перелитой крови на его пепельно-сером лице проступит, как утренняя заря, слабый румянец. Поднимутся его тяжёлые веки, и раскроются удивлённые, ничего не понимающие глаза. И дело не в том, что раненые мёрзли от холода. По своему опыту на Халхин-Голе военфельдшер Анна Косáр знала, что даже при 30-градусной жаре тяжелораненые коченели от кровопотери и шока. Борьба с шоком велась с переменным успехом, и многие бойцы умирали, даже не приходя в сознание.

Когда начались бои за Новые Кириши, раненые сотнями прибывали в медсанбат. На их вынос были мобилизованы все полковые агитаторы, оружейные мастера, сапожники, повара и каптенармусы. Раненых вели под руки, тащили на плащ-палатках, волокли на носилках, привозили на конских телегах. Сбывались пророческие слова профессора Пирогова: «Война есть травматическая эпидемия». В приёмно-сортировочном отделении кишело целое сонмище забинтованных рук, ног и голов, словно сошедшее с полотен средневекового художника Босха. Только один человек не семафорил белой повязкой. Чёрный, как негр, он лежал на носилках и сверкал белками сильно увеличенных глаз. Это был обгорелый танкист, в котором ещё не угас последний лучик сознания. Анна Михайловна Ярцева склонилась над его почерневшим телом, распорядилась вколоть морфин и, не дав ему никакой карточки, двинулась дальше. Медсестра продолжала монотонно зачитывать лист регистрации очередного раненого:

— Старостин Иван Трофимович, 760-й батальон связи, проникающее ранение грудной клетки, открытый пневмоторакс, частый слабый пульс, состояние крайне тяжёлое.

— Первая очередь в операционную, — буднично заключила Ярцева и приколола красную карточку.

На траве, как бревно, валялся солдат с перекошенным ртом. Пока медсестра оглашала его лист регистрации, крепкие пальцы Ярцевой по-хозяйски приподняли ему веко. Испуганно вспыхнул зрачок. Пронзительный окрик Ярцевой разрезал тишину: «Кто твой командир? Убирайся в свою часть, пока я не донесла куда следует!» Солдат конфузливо поднялся с земли и скрылся из виду. Это был симулянт, который прикинулся контуженным.

Красные карточки тянулись ковровой дорожкой в хирургическую палатку. Там находилась святая святых медсанбата — абсолютно стерильное место, оберегаемое от раневой инфекции. Когда распахивалась занавесь, оттуда било в глаза ослепительной белизной простынь, обтянувших нутро палатки. В самом центре под лампой-молнией стоял ведущий хирург Дмитренко — бывший белогвардеец, дважды бежавший из-под расстрела от красных, а теперь державший в руках ключи от жизней своих классовых врагов. Он был единственным практикующим хирургом на сотню военных медиков и оперировал вторые сутки подряд.

Раненых становилось всё больше, а смерть в ожидании операции подступала всё ближе. Волей-неволей пришлось браться за скальпель терапевту Больщиковой, педиатру Выгловской, токсикологу Дранковой. Но для начала Дмитренко продемонстрировал живую хирургию своими руками. Принесли раненого в грудную клетку. Он долго не мог заснуть под парами эфира. Через открытую рану клокотало и пузырилось розовой пеной простреленное лёгкое. При вдохе грудная клетка со свистом сдувалась, при выдохе — надувалась. Раненый от бессилия пытался ругаться, но только свистел своим рваным боком. «Почему он не засыпает?» — тихо спросила Лиза Дранкова, но ей никто не ответил. Для экономии сил тут отсекалось всё лишнее. Это был рядовой случай: наркоз плохо действовал на перевозбуждённые нервы солдата.

Ведущий хирург Дмитренко замер в молитвенной позе, воздев руки кверху, оберегая их стерильность. В эти короткие мгновения он успевал отдохнуть и продумать план операции. Когда раненый затих, стальными зажимами ему растянули рваную рану, словно губы в принудительной улыбке. Дмитренко добрался до плевральной полости и глубокими стежками сделал ушивание шёлковой нитью. Под парами эфира ушитый пневмоторакс обратился в гигантскую пасть, оскаленную на груди человека. Голова затуманилась, и Лиза Дранкова вышла на улицу. Осенние мухи, привлечённые запахом человеческой крови, с диким упорством липли к раненым. Она уходила прочь, чтобы вдохнуть свежего воздуха, и натолкнулась на металлическую бочку из-под бензина, из которой валил чёрный удушливый дым. В бочке пылали голенища разрезанных сапог, обрывки солдатской одежды и куски удалённой плоти, которые были источником раневой инфекции. Круг врачебных ощущений замкнулся.

Вскоре подъехали санитарные фуры с красными крестами на бортах. Носилки с ранеными, чтобы не стрясти свежие раны, бережно передавали из рук в руки. И это было последнее, что могла сделать дивизия для своих героев. Обратно в неё из тыловых госпиталей никто не возвращался. Кого ещё можно было вернуть в строй, тех после госпиталя направляли в другую часть, а кого уже нельзя — отпускали домой, где военком, такой же безрукий или безногий инвалид, заполнял наградной лист, а под конец войны вручал боевую награду.

За погрузкой раненых наблюдал начсандив Ерофеев. Богатырского роста Иван Ефимович привычно молчал. Все медсанбатовцы знали, что Ерофеев — молчальник. И вдруг его окликнул чей-то голос. «Товарищ военврач, не осердитесь на меня, о чём спрошу вас, — обращался с носилок раненый. — Почему ротами командуют сержанты? Где наши боевые командиры?» Ерофеев молчал, и его молчание было символом разыгравшейся драмы.

На фото:

– Начальник санитарно-медицинской службы 311-й стрелковой дивизии И.Е. Ерофеев;

– Вынос раненых из-под Новых Киришей, 1941 год. Фото Даниила Онохина.

Олег Четвериков

По материалам газеты «Вятский епархиальный вестник»