Моя Атлантида
Атлантидой называют легендарную землю, о которой некогда поведал миру философ Платон. Её точное местонахождение науке неизвестно. Но меня переполняют воспоминания о потрясающем месте, которое я склонен считать своей личной Атлантидой с населяющими её атлантами — людьми иной культурной цивилизации.
Я приехал туда в середине лета. Ранним утром сошёл с подножки поезда и с нескрываемым любопытством вышел на привокзальную площадь. Ко мне тут же подскочил пронырливый таксист: «Куда надо? Договоримся!» Он мгновенно угадал во мне нескладного деревенского паренька, прибывшего в большой город с чемоданом домашних пирогов, и тут же заговорщически сообщил: «Ладно, так и быть, за червонец отвезу тебя в любое место». Красная купюра с портретом Ленина была в то время самой уважаемой валютой. Моя будущая стипендия составляла всего четыре таких червонца. «За такие деньги я и пешком дойду», — ответил я. Тем более что торопиться мне было некуда: приёмная комиссия университета открывалась в десять, а вокзальные часы показывали только пять утра.
Выйдя на площадь, я буквально открыл рот от изумления. Два городских трамвая, проезжавшие по соседним путям, зажали своими бортами, точно в тисках, крохотный «Москвич» — да так ловко, что сцепились между собой намертво, перегородив весь Лиговский проспект. «Вот что значит дух великого города! — восхитился я. — Здесь даже транспортные происшествия складываются в удивительные композиции». Это был не просто уличный курьёз, а символ того, что я невольно сделался пленником Петербурга, как тот автомобиль, стиснутый трамваями. И я говорю это не образно, а буквально. Давно покинув этот город, я часто вижу его во сне, сам того не желая. Дух Петербурга тревожит меня по ночам, когда спящее сознание уступает место бессознательному…
В то самое утро я направился в сторону Адмиралтейства, жадно вдыхая терпкий аромат мокрого асфальта и освежающий запах гранитных набережных. В столь ранний час на Невском проспекте мне встречались лишь бородатые, интеллигентного вида дворники с мётлами в руках. По их благородному виду можно было понять, что статус дворника в Петербурге пользовался престижем. Я сразу почувствовал это сердцем, а позднее убедился на жизненных примерах. Быть дворником Петербурга означало дышать воздухом свободы и открыто выражать свои мысли. Как оказалось, здешним дворникам выделялось служебное жильё по месту работы. А иметь свой угол в историческом центре и ухаживать за прилегающей территорией архитектурного шедевра было мечтой многих студентов и будущих профессоров.
Много лет спустя я случайно услышал от священника Владимира Орлова из села Волково, что в бытность студентом академии художеств он подрабатывал дворником и, не будучи титульным ленинградцем, имел свою жилплощадь в городе на Неве. Он шутливо называл интеллигентных бородатых дворников «дворянами». Но именно в тот день, когда я впервые шёл по Петербургу, мечтательно подумал, что неплохо бы и мне устроится дворником и дышать воздухом свободы. Впоследствии я осуществил эту странную мечту, только уже не в аристократическом Петербурге, а в неприхотливом Кирове.
Спустя десятилетия я вижу себя молодым, идущим по утреннему Петербургу навстречу своей счастливой звезде. Я тогда ещё не осознавал, насколько ленинградцы верны своему городу, ведь ещё не слышал по радио слов вечерней песни: «Доброй ночи, родной Ленинград!». Я ещё не знал тогда, что здешние профессора всегда открыты для общения и обращаются к студентам не иначе как «коллеги». Не знал, что рабочие ленинградских заводов и верфей полны внутреннего благородства. Но я уже предчувствовал этот духовный пир, как голодный путник издалека улавливает аромат богатого застолья. И теперь, много лет спустя, возвращаясь мыслями в то прекрасное утро, я понимаю: этот город стал самой яркой главой моей насыщенной приключениями жизни. Едва ли не каждый дом и каждая улица здесь хранят для меня свою поучительную историю.
Проходя тем ранним утром мимо здания бывшей Императорской публичной библиотеки на углу Садовой и Невского, я и подумать не мог, какие открытия ждут меня в этих стенах! Веками здесь хранились древние манускрипты, роскошные фолианты в кожаных переплётах и библиографические редкости, доступные лишь избранным. По правде сказать, я и не помышлял туда попасть, если бы в дальнейшем меня не сподвигла к этому одна студенческая привычка.
Стоило начаться новому курсу лекций, как я усаживался в первый ряд и, будучи человеком близоруким и любопытным, устремлял на лектора гипнотический взгляд своих преданных глаз. Так продолжалось каждое занятие. Моя стратегия работала безотказно: когда приходило время экзамена, все педагоги, как один, произносили сакраментальное: «Я вас хорошо помню» — и уверенно ставили отличную оценку. Благодаря этой привычке я заслужил доверие милейшей Валентины Григорьевны Березиной, профессора истории русской журналистики. Со временем наш «зрительный контакт» перерос в искреннюю взаимную симпатию. Именно Валентина Григорьевна предложила мне написать исследовательскую работу о журнале «Телескоп», издававшемся ещё в пушкинскую эпоху. Мы оформили специальное «отношение», которое и послужило мне пропуском… да! — в Императорскую публичную библиотеку, прежде бывшую для меня за семью печатями.
Преодолев строгие посты и пункты контроля, я оказался в тёмном ангаре с россыпью точечных светильников, что напоминало собой таинственный планетарий. Внутри него возвышались многоэтажные стеллажи, между которыми до самой верхотуры вились узкие лестницы и были перекинуты крошечные мостики. Каждый проход и рабочее место озарялись светом настольных ламп с уютными абажурами, создавая атмосферу интеллектуального космоса, где пилигримы знаний вдыхали пыль веков и штудировали древние манускрипты.
Мне отвели место на одной из площадок третьего или четвёртого яруса. Вручили подшивку журнала «Телескоп» и оставили в тишине до самых сумерек. Первое, что меня поразило — бумага: нежно-восковая, своей фактурой напоминавшая человеческую ладонь. Затем внимание захватили шрифты, где каждая литера казалась отточенным совершенством. А тексты, тексты! Выстроенные по канонам аристотелевской риторики, они были полны изящного красноречия! «Телескоп» полностью оправдал своё название, став для меня зрительной трубой в очаровательное прошлое.
С улыбкой вспоминаю, как на экзамене по истории русской журналистики я назвал первого русского литератора по имени-отчеству: Александр Петрович Сумароков. «О!» — изумлённо воскликнула Валентина Григорьевна и торжественно поставила мне «отлично». Но наше общение на этом не закончилось. Когда она приболела, мы с друзьями навещали её в больнице, беседуя обо всём на свете, как старые добрые знакомые. По сей день я храню, точно святыню, толстую тетрадь конспектов её блистательных лекций по истории русской журналистики.
Возвращаясь мыслями в то далёкое утро, когда я оказался в Петербурге, снова прохожу мимо Казанского собора, подаюсь к Неве и ступаю на Дворцовый мост. Мой взгляд устремляется к Стрелке Васильевского острова — к Ростральным колоннам и изваяниям грозных богов у их подножия. Здесь меня впервые коснулось предчувствие некой тайны. Именно в то ранее утро я разглядывал здание Биржи, опоясанное строгой колоннадой — точь-в-точь античный храм со страниц учебника истории Древнего мира — и гадал: что же скрывается под этой величественной кровлей? Это был мой первый осознанный вопрос к городу. Ответ на него я получил несколько позже.
На старших курсах университета по поручению одного преподавателя мне довелось выполнить необычную миссию. Ко мне обратились ветераны фронтового автобата, те самые водители, что в годы блокады курсировали по Дороге жизни. Они искали человека, способного записать их воспоминания и составить летопись их воинской части. Я легко согласился, ещё не понимая, что эта задача будет для меня архисложной. Главным источником для меня стал незрячий фронтовик. Он годами не выходил из дома, но хранил в памяти много ярких эпизодов блокады, а в шкафу — внушительный альбом с военными снимками. Но это была лишь половина истории автобата. Вторая часть фотолетописи бесследно исчезла, и никто не знал, в чьих руках она осела. Мне поручили разыскать эту пропажу.
Эти поиски превратились в изнурительный марафон. Я натыкался на глухие стены секретных отделов и архивных хранилищ. Различные адреса, которые мне подсказывали ветераны, вели в тупик. Я уже решил отказаться от невыполнимого поручения, когда вдруг нащупал тонкую нить, ведущую к человеку, обладавшему правом допуска. Как раз в те дни я приболел и ходил с высокой температурой, но азарт поиска был гораздо сильнее. Помню, как с горячей головой сидел в приёмной спецхрана, заполняя бланк заявления на допуск. И вот разрешение получено! Мне назначили час для визита в секретный архив. Каково же было моё изумление, когда адрес на пропуске привёл меня… к тому самому зданию Биржи на Стрелке Васильевского острова!
Меня провели на чердачный этаж Биржи. Сквозь полуовальное окно под самым коньком кровли открывался величественный вид на Неву и Ростральные колонны со статуями грозных богов, чьи изваяния теперь были совсем рядом. Там, в олимпийской тишине над городом, я открыл второй том по истории автобата. Тогда я понял, какую тайну стерегли бородатые боги с трезубцами у здания Биржи. Здесь в подлинниках хранилась живая человеческая история со множеством подробностей, которые обычно остаются за рамками официальной версии.
Годы уходят, но в сновидениях я часто возвращаюсь в мой Петербург. Мысленно осязаю каждое здание на своём пути, в чьих фасадах, как мне кажется, зашифрованы послания для пытливых умов. И если в юности мне не хватало чуткости, чтобы осмыслить все впечатления от этого города, то на склоне лет мне не хватит и остатка жизни, чтобы описать каждую встречу с жителями северной Атлантиды. В моём нынешнем представлении те люди были истинными атлантами, державшими на своих плечах само здание цивилизации.
Некоторые из них защищали Ленинград с оружием в руках. Другие — дети блокады — восстанавливали его из руин после Победы, каждый вечер после работы или учёбы разбирая завалы обрушенных зданий, воскрешая из пепла дворцы и храмы. Это были те, кто помнил пожилую Анну Ахматову, общался с молодым Иосифом Бродским, дружил с Георгием Товстоноговым, слышал по радио Ольгу Берггольц. С их постепенным уходом из жизни, кажется, пошатнулись сами опоры цивилизации: возвышенная книжная мудрость стала отступать перед напором житейского прагматизма, а жажда открытий гаснуть в стремлении к личному комфорту. Живой интеллектуальный космос стал превращаться в мёртвое, безвоздушное пространство.
Но с тех пор, где бы я ни был, остаюсь верен духу моей Атлантиды, стремлюсь расширять границы интеллектуального космоса, к которому когда-то прикоснулся в залах Императорской библиотеки, и — самое главное — дышать воздухом свободы, который я впервые вдохнул в Петербурге.
На фото:
– Студент Ленинградского государственного университета Олег Четвериков, 1988 год;
– Здание Биржи в Санкт-Петербурге.
