Искупление красоты
В день Торжества Православия (первое воскресенье Великого поста) мы празднуем победу Церкви над всеми ересями в её истории, завершение эпохи великих христологических споров. Но событие, которое послужило причиной установления этого торжества, — победа над иконоборчеством. Предлагаем вниманию читателей размышления об этом празднике известного современного богослова и публициста Сергея Худиева.
Церковь отстояла почитание святых образов. Мы сегодня входим под своды храмов, и нас встречают лики Господа и святых, потому что VII Вселенский Собор постановил «полагать во святых Божиих церквах, на священных сосудах и одеждах, на стенах и на досках, в домах и на путях честные и святые иконы, написанные красками, из дробных камней и из другого способного к тому вещества устрояемые, как то иконы Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа и Непорочной Владычицы нашей Богородицы, также и честных Ангелов, и всех святых и преподобных мужей». Вероучительное, богословское значение этой победы очень велико, но о нём уже сказано много. Мне бы хотелось рассмотреть прошедшее с несколько другой стороны — со стороны взаимоотношения веры и культуры.
Иконоборчество, помимо прочего, означало развод между верой и искусством. Это хорошо видно на примере более поздней, более близкой к нам по времени волны иконоборчества — протестантской Реформации XVI века. Как-то я смотрел документальный сериал ВВС об истории английского искусства. Немногие сохранившиеся образцы средневекового церковного искусства Англии производят поразительное впечатление небесной красоты, но, увы, их довольно мало. Судя по этим образцам, Англия могла бы в мире искусства стоять вровень с Италией или даже превзойти её, но эта великая и цветущая культура была уничтожена почти полностью. Можно по-разному оценивать духовные плоды Реформации, но в культурном отношении это была катастрофа.
Ревностные пуритане, полные решимости искоренить всё, что они находили противным их прочтению слова Божия, жгли иконы, отскребали фрески, разбивали мозаики и оставляли старинные храмы пустыми, а когда строили новые, это были предельно простые дома, где ни архитектура, ни тем более изображения не могли отвлечь собравшихся от единственного, что в глазах пуритан заслуживало внимания, — Библии. В наше время их часто сравнивают с ваххабитами, и хотя всякая аналогия хромает, вандализм под флагом «борьбы с идолопоклонством», знакомый нам по недавним новостям, с большой силой проявлял себя и в то время. Только столетия спустя, в XIX веке, когда яростная вражда к Риму начала остывать, в эпоху неоготического возрождения англичане начали снова возводить храмы, хотя бы несколько достойные прежней славы Англии, церкви, которые они уже не боялись украшать изображениями Господа Иисуса, Ангелов и святых.
Та же Реформация в Голландии не убила изобразительное искусство, но почти полностью выбила его из религиозной сферы. Художник мог быть благочестив, но он уже не служил своим искусством Богу, а только зарабатывал на жизнь. Люди уже не украшали храмы, а рисовали портреты, натюрморты, бытовые сценки — как с одобрением говорили в советских книгах по искусству: «они обратились к реальной жизни».
Один из вопросов, на который Церковь и иконоборцы отвечали по-разному, — это вопрос о том, может ли искусство, красота, созданная людьми, служить Богу. Является ли дар художника чем-то, что Господь даёт ему для служения Церкви, или это просто ремесленническая способность, в лучшем случае профанная, в худшем — греховная? Красота, павшая под топорами пуритан, являлась прославлением Бога (как видели её средневековые художники) или языческой скверной (как видели её пуритане)? Означает ли Воплощение, что и эта сторона нашей природы — способность творить и воспринимать красоту — искуплена Христом и может найти своё место в Его Царстве? Может ли художник, войдя в храм, сложить свои дарования у ног Спасителя, или он должен оставить их за дверью? Если обобщить, является ли красота как Божьего мира, так и созданная благочестивыми людьми, свидетельством о Господе, или это что-то ненужное и пустое?
Священное Писание подразумевает первое. Мы читаем, как псалмопевец прославляет Бога за Его творение: «Дело Его — слава и красота, и правда Его пребывает вовек» (Пс. 110:3). Мы узнаём, как Бог наделяет строителей особыми дарованиями для украшения Его скинии: «И сказал Господь Моисею, говоря: смотри, Я назначаю именно Веселеила, сына Уриева, сына Орова, из колена Иудина; и Я исполнил его Духом Божиим, мудростью, разумением, ведением и всяким искусством, работать из золота, серебра и меди, резать камни для вставливания и резать дерево для всякого дела; и вот, Я даю ему помощником Аголиава, сына Ахисамахова, из колена Данова, и в сердце всякого мудрого вложу мудрость, дабы они сделали всё, что Я повелел тебе: скинию собрания, и ковчег откровения, и крышку на него, и все принадлежности скинии» (Исх. 31:1–7).
Бог любит красоту. Он её Создатель. Господь наделяет нас способностью воспринимать красоту, а некоторых из нас и способностью создавать её. Иногда у нас спрашивают, зачем мы так обильно украшаем наши церкви. Ответ очевиден: потому что Господь создал нас существами, способными ценить и любить красоту. И если мы стремимся жить среди красоты, а не среди уродства, то что же нам украшать прежде всего, как не место, где мы поклоняемся Богу? Если красота искуплена Христом, то в первую очередь для того, чтобы свидетельствовать о красоте Его Царства.
